Действительно, Нгуен Эффенди автоматически продолжал еще слушать и запоминать на будущее этот своеобразный «Меморандум Фэня», но мыслями был уже где-то далеко. И причем не только мыслями, но и чем-то гораздо более телесным тоже. Была у верховного мага одна особенность, своеобразная и незатейливая: в минуты крайнего напряжения мысли, в острые моменты принятия важных решений, ему начинало отчаянно хотеться женщину. Просто и банально — бабу. И хотелось при этом настолько, что ни о чем другом он уже был не в состоянии и помышлять. Но зато поутру, начисто опустошив семенники и до предела исчерпав свою мужскую силу, маг снова возвращался к проблеме вчерашнего вечера — и правильное решение находилось само собой, едва ли не мгновенно.
В такой «особенности», стало быть, можно было отыскать и положительные моменты. Если не для волшебника, то по крайней мере для политика — а уж быть политиком Верховному Магу любой державы полагалось просто по должности. И после недолгих размышлений Эффенди раз и навсегда принял для себя решение даже и не пытаться бороться с этой своей «причудой», а наоборот — использовать в своих целях.
— Что, командир, прилечь на кого-нибудь захотелось?
Метод, при помощи которого Его Сиятельство Нгуен изволили решать важнейшие дела, давно уже вошел в легенду. И у тех, кто был заинтересован в его помощи, всегда находились поэтому подходящие служанки, или подруги с легким нравом, или подчиненные — как это случилось, например, в последний раз в Вильдоре, когда у супруги Великого Князя немедленно обнаружилась пара пригодных к делу фрейлин. Но сейчас, в одиноком жилище престарелого Шуа…
— Понимаю, друг мой, понимаю и принимаю. Я бы порекомендовал «Цветок сливы и золотую вазу». Это — лучшее заведение в городе, а тамошняя «первая леди», Минь Гао, не только искусна в музыке, танцах и любовных утехах, но еще и существенно умнее, чем притворяется. Так что удовлетворит самый изысканный вкус. Уж не знаю, насколько соответствуют истине россказни о том, что в ней обрела перерождение которая-то из блистательных наложниц одного из прежних императоров, или даже одна из младших принцесс… Но сам по себе факт, что такие слухи ходят, говорит о многом. Так что — счастливо отдохнуть, Твое Сиятельство!
И старик не удержался-таки от маленького саркастического укола на прощанье:
— Может, и заодно шестой элемент ненароком отыщется… У эдакой-то красотки да между ног, чтобы да не отыскать?!
25. Триумф подкрался незаметно
— Бац! Хряп!! Вщи-и-ить!!!
Ослепительно блещущие шары с треском врезались в стволы вековых дубов, в мгновение ока переламывая напополам молоденькие берёзки и серебристыми всполохами осыпаясь по зеленеющей даже в эту осеннюю пору хвое елок и сосен.
— Какого лешего!
Леший, выглянувший было из-под коряги — поглядеть, что же это за раззор творится в подведомственном лесу, а может, и навести порядок при случае, — ловко увернулся от летевшего прямо на него сгустка холодного огня и с воплем «Матушки, ну чисто ведь смертоубийство!» забился обратно к себе в нору.
— Не-е, щас я вам всё тут переломаю к ядрене фене! И егерей ваших с лесничими в гробу видала: до конца недели я все еще считаюсь фавориткой Великого Князя, и пусть хоть один из этих сукиных сынов посмеет мне хоть слово сказать!
Гнев леди д'Эрве был страшен и неистов. Конечно, какой-нибудь мизантроп и женоненавистник назвал бы это скорее бабской истерикой, но произнести такое вслух рискнул бы только издали и шёпотом: если жечь княжеский лес Энцилия все-таки воздержалась, пожалев его красоту и ограничившись холодным огнем, прозводившим сравнительно мелкие разрушения, то по какому-нибудь злопыхателю из числа двуногих она вполне могла бы сейчас шандарахнуть и самым что ни на есть горячим файерболом. Чтобы служба мёдом не казалась, типа.
— Уй-юий!
«Прекрасно, вот и одной просекой больше в лесу стало! Сейчас я вам всем покажу, что такое настоящая высокая магия и на что она способна. А в храме вы меня в следующий раз увидите, когда отпевать будете — и не раньше!»
* * *
Когда Энцилия ощутила внезапное прикосновение мужских рук, властных и одновременно предельно деликатных…
Да, именно оно — это прикосновение десяти унизанных перстнями тонких пальцев к ее обнаженным предплечьям — смогло совершить то, чего так и не добился перед этим зычный, твердый и повелевающий голос, уже некоторое время зудевший в ушах волшебницы: Энси пришла в себя и снова обрела равновесие. Нет, не пресловутое Великое Равновесие мироздания, с двух боков подпираемое жрецами и магами, но всего лишь свое собственное, маленькое и простенькое равновесие существа, предпочитающего стоять на двух ногах, сохраняя руки свободными для более возвышенных дел — вместо того, чтобы, подобно бессловесным и четырехлапым братьям нашим меньшим, цепляться ими за землю, дабы не упасть.
Однако же, пусть и прийдя в себя, но еще какое-то время Энси предпочла глаз не открывать, продолжая оставаться для окружающих всё ещё впавшей в обморок… Или зачарованной? Да хотя бы и оглашенной — не в терминах дело. Главное — в том, что она выторговала у ситуации несколько лишних минут на то, чтобы собраться с мыслями и попытаться понять, что же именно произошло только что в ритуальном храмовом зале. Призошло причем на ее глазах и даже более того, при ее непосредственном участии. А для начала — хотя бы внимательно вслушаться в ту речь, которую толкал сейчас монсиньор Винтезе: вне всякого сомнения, первосвященник должен был и сам что-нибудь объяснить. Пусть даже не ей, но хотя бы своей пастве. «Покамест мы внимательно послушаем, а разбираться уже потом будем».
— Возлюбленные братья и сестры мои, служители и служительницы Господина нашего Тинктара! — вещал тем временем жрец слегка дрожащим от возбуждения голосом. — Возрадуемся превелико, ибо близятся сроки свершений. Сегодня…
Монсиньор сделал многозначительную паузу.
— Сегодня всемогущий Вершитель Судеб воспослал нам великое знамение. Знамение, смысл которого — во всей полноте его — нам еще предстоит осознавать и прояснять. Но главное ясно уже и сейчас: ныне мы удостоились лицезреть воочию то, о чем говорится в Багровой Книге Пророчеств. То откровение, которое мы годами пытались постигнуть разумом и молитвой; та мудрость, кою тщились мы понять как иносказание — сегодня она наполнилось реальностью и свершилось въяви. Ибо сказано: Настанет час, и тьма обратится светом. Приидет миг, когда в торжестве мрака возродится свет новый, и негасимым пребудет пламя его.
С этими словами жрец легонько нажал ладонями на плечи Энцилии, аккуратно разворачивая ее лицом к пастве, и волшебница сочла за лучшее открыть глаза.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
